Маленькая жизнь в большой войне

История смоленской девочки, попавшей в фашистский концлагерь.

 

Этой весной бывшей малолетней узнице Вере Ивановне Московкиной исполнилось 88 лет. Она шутит: «Две восьмерки – это бесконечность! Еще поживу!»

Эта отважная маленькая женщина, которой приходится укорачивать всю купленную одежду, могла быть несколько раз убита, ранена, и даже после войны она чуть не погибла на стройке, однако, Бог хранил ее, проведя через череду невероятных опасностей и испытаний… Может быть, для того, чтобы снова и снова, из первых уст, мы могли услышать историю ее жизни, в которой, как в капле слезы, отразилась история нашего города, нашей страны и страшной войны…

Записала: Елена Якушева

Фото: Александра Шлемина

 

«Мы бегали к воронке на месте школы и плакали – еще не знали, что школа нам понадобится не скоро».

- В июне 41-го я была очень счастлива: экзамены по окончанию 4-го класса сданы, и мое сердце замирало в радостном предвкушении. Дело в том, что 22 июня на ночном поезде дед должен был везти меня в Москву на олимпиаду школьников! Поехать в столицу, увидеть Кремль – это было мечтой каждой школьницы! Я плохо спала ночь – очень волновалась и ждала завтрашнего дня. Проснувшись поздно, часов около 11-ти, я увидела странную картину: мама плачет, а бабушка и дедушка очень растеряны, ведь они уже прекрасно знали, что такое война, так как в 1914, вместе с управлением западной железной дороги, эвакуировались в Смоленск из Бреста. Дед сообщил мне, что мы никуда не едем, так как началась война.

Для меня в тот момент слово «война» было пока пустым звуком. Вернее, огромной несправедливостью, ведь из-за какой-то войны я не еду в Москву, моя мечта не сбудется! И я плакала, главным образом, из-за этого.

Но совсем скоро, 25 июня, когда в Смоленске случилась первая дневная и первая ночная бомбежка, я узнала, что такое война. Мой дед, опытный человек, когда услышал по радио, что бомбят Львов – все понял – и выкопал яму, недалеко от нашего дома на улице Краснофлотской, чтобы прятаться от бомбежек. Но когда началась первая дневная бомбежка, я не успела добежать до той ямы, и мне осколком оцарапало щеку – след и в прямом и в переносном смысле остался на всю жизнь. И на щеке, и в сердце. В тот момент я больше пострадала не от боли, а от испуга – был огромный стресс…

В этот же первый налет разбомбили нашу новую школу, где мы успели пройти только 4-ый класс. Ее выстроили около железнодорожной больницы, сейчас там стоит кирпичная 5-этажка.

В саму больницу не попала ни одна бомба, а вокруг было много разрушений, новую школу просто смело с лица земли! Мы бегали к воронке на месте школы и плакали – еще не знали, что школа нам понадобится еще не скоро…

Через 2 дня соседи взяли нас с мамой к родственникам в деревню Рязаново за Стабну. Тогда еще мы все наивно предполагали, что деревни бомбят меньше. Дедушка с бабушкой остались работать в Смоленске – без приказа об эвакуации они не могли бросить работу.

В деревне, конечно, мы не спаслись от бомбежек, но стали постепенно к ним адаптироваться: на огороде вырыли яму, сделали накат из дров и земли и прятались там во время налетов.

Однажды, во время такого налета, когда все уже бежали к яме, я вдруг вспомнила, что на чердаке осталась кошка с котятами. Выбора не было: котят надо спасать! Я полезла на чердак, сгребла котят в подол репсового коричневого сарафана, и бросилась вниз. Услышав взрыв неподалеку, я поняла: до ямы уже не успеть, и бросилась в дом, спряталась с котятами за кровать. Тут же я услышала свист летящего снаряда. К тому времени нас научили, что когда снаряд летит с шумом – это не так страшно, а когда со свистом – опасно, упадет совсем рядом. Я наклонилась, накрыв котят своим телом, переживая за них больше, чем за себя.

Раздался страшный взрыв, в избе потемнело от поднявшейся пыли, запахло гарью, у меня заложило уши. Потом все стихло, я так и сидела, наклонившись над котятами, не шевелясь от ужаса, пока не услышала голоса мамы и женщин, которые вбежали в избу, с криками.   Я выпрямилась и начала объяснять, что спасала котят, что со мной ничего не случилось, тогда они заставили меня обернуться. Я увидела за своей спиной, что стена в избе была разбита осколками снаряда, превращена в сплошное решето, а большой осколок, пролетев надо мной, срезал железные прутья кровати и упал рядом. Если бы я не пригнулась, спасая котят, мне бы могло в буквальном смысле отрезать голову. Так, котята спасли меня!

Не успели мы опомниться, как услышали крики с соседнего двора, бросились туда. Выяснилось, что соседу оторвало ногу, но он просил, чтобы мы перевязали вначале его жену, лежащую неподалеку с развороченной спиной, но оказалось, что женщина была уже мертва. Сосед громко рыдал, но не от того, что потерял ногу, а от того, что потерял жену. Мама, закончившая медицинское отделение на рабфаке, стягивала соседу обрубок ноги полотенцами, которые я принесла из дома. Это было страшно. Но увы, такой теперь стала наша жизнь.

Оккупация: «Бабушкино венчальное кольцо из червонного золота ушло за ведро мерзлой картошки».

Весть, что Смоленск оккупирован, принесла нам бабушка.

Сорок лет отработав в железнодорожном телеграфе, она заступила на дежурство 14 июля и удивилась, что все начальство село в машины и уехало в неизвестном направлении.

Конечно, она знала, что немцы были уже очень близко, но, являясь примерным работником, решила исполнять свой профессиональный долг до конца. Ночь прошла относительно спокойно. Под утро началась стрельба. Она продолжала принимать информацию и расшифровывать, пока не почувствовала, как что-то твердое уткнулось ей в бок. Подняв глаза, она увидела двух немецких солдат в рогатых касках, один слегка толкал ее автоматом, и они хохотали! Видимо, немцам показалось смешным, что вокруг стрельба, все взрывается, а седая женщина спокойно сидит в наушниках и что-то строчит. Непрошеные гости обрезали все провода и предложили ей по-немецки «убираться домой».

Бабушка даже не успела испугаться и, хорошо зная немецкий, не придумала ничего лучше, как встать, сказать «данке» и уйти.

Кругом была стрельба и взрывы. Она решила не возвращаться на Краснофлотскую, а сразу пойти пешком к нам в деревню. Это было около 22-х километров – по тем временам, не так уж далеко.

Однако, когда бабушка дошла до Печерска, там еще вовсю шел бой, она залезла в огромную воронку, думая отсидеться немного и пойти дальше, но не тут-то было! Двое суток беспрерывно над ней свистели снаряды, визжали пули, она почти 50 часов провела без еды и воды, не было возможности не то что вылезти из воронки, даже уснуть удавалось на 10-20 минут… Когда все стихло, и она вышла наружу, – кругом было буквально пепелище. Не помня себя от стресса и голода, бабушка дошла, наконец, до нас, села, открыла рот и вдруг вынула на ладонь все свои 32 зуба без боли и крови. От пережитого нервного потрясения, она потом до конца жизни она страдала приступами эпилепсии.

После того, как бабушка ушла из города, более двух недель в Смоленске шел бой – Краснофлотскую занимали то наши, то немцы. Дед тоже часто прятался в окопе недалеко от дома. Его пыталась кормить кошка: приносила жуков, лягушек, мышей. Первый раз он выкинул мышь, но кошка оказалась умной и настойчивой: принесла мышь обратно и зашипела на деда – ругала его. Он понял, что у него появилась серьезная и заботливая «начальница», и стал закапывать все «приношения», делая вид, что ест. На самом деле он, конечно, голодал.

Мы видели, что оставаться в деревне смысла не было – и в конце июля вернулись в Смоленск.

В оккупации, конечно, начался голод. Поначалу все жили огородами, хотя из-за бомбежек многое пропало. Бабушка шила, стирала – каждый зарабатывал, чем мог.

Однажды у нас случился «праздник живота» – в бомбежку убило лошадь – ее разделали и поделили на всех соседей на улице – нам досталось по малюсенькому кусочку.

Потом начали обменивать вещи. Немцы сразу же открыли обменный рынок, где в основном вещи меняли на продукты. Зимой бабушкино венчальное кольцо из червонного золота – ушло за ведро мерзлой картошки. Дедову золотую медаль, которую ему, как  инженеру по постройке железных дорог в 22-ом году вручил сам Ворошилов, мы выменяли на ведро ржи…

Дед заболел и умер 30 ноября 1941 года за месяц до того, как немцы выкинули нас из дома. Конечно, главной причиной его смерти стало недоедание.

Позже, в 42-м немцы сделали свой огород: посадили картошку и брюкву, а мы, дети оккупированного Смоленска, по ночам лазили воровать эти фашистские овощи. Это был огромный риск, приползали все в грязи, однако, кое-что нам перепадало с тех огородов.

Как я уже говорила, нас выгнали из квартиры – туда заселились немецкие офицеры.  Нас приютила соседка из дома напротив.  

Помню, мама плакала вечерами, услышав, как пьяные немцы бренчат клавишами ее уникального пианино. Моя мать училась в музыкальной школе, вместе с мамой Ольги Воронец, пианино привезли еще из Бреста, оно было с инкрустациями, необыкновенное…

Плен: «Вера, если останемся живы, встретимся в Смоленске на Краснофлотской!».

В 42-ом году немцы начали расправляться с евреями. Мы, по согласованию с соседкой, которая приняла нас в свой дом, прятали в погребе мамину одноклассницу, еврейку Фаину Аркадьевну с дочерью Алей. В погребе мы им поставили даже кровать. Иногда ночью они выходили потихоньку к себе домой, взять какие-то вещи и т.п. А так все вокруг думали, что они уехали. Но как выяснилось – все, да не все. Самое страшное в годы войны было предательство своих. Кто-то выследил, что мы прячем евреев и донес.

В начале сентября к нашему дому подъехала телега с двумя русскими полицаями, один обошел наш дом кругом, сбил прикладом замок, и вытащил из подвала тетю Фаю с Алей. Мама стала ругаться на полицаев. А тетя Фая кричала: «Уведи Алю!» - хотела спасти хотя бы дочь. Мама вырвала Алю из рук полицая - и бежать с ней, но куда там! Полицай догнал маму, огрел плеткой по спине, отобрал девочку. Мама кричала, ругалась, высказала полицаю все, что о нем думала, назвала предателем. Он очень разозлился и предупредил, что ее слова еще «аукнутся», и он этого не забудет. Возможно, он мог бы маму застрелить, но вышли люди из близлежащих домов…

После войны я пыталась найти эту женщину с дочерью – никакой информации. Видимо расстреляли.

А наша попытка спасти еврейскую девочку, действительно «аукнулась». В сентябре 43-го к дому подъехала крытая брезентом немецкая машина, вышли два конвоира, мама закричала, заплакала, я подскочила, вцепилась маме в ноги. Молодой конвоир стал отталкивать меня прикладом, а второй, старик, неожиданно заступился: «Зачем ты ребенка от матери отталкиваешь?» Мама прекрасно знала немецкий и все поняла. Так, как говорится, в чем стояли, в том нас и забрали. Хотя, конвоир-старик разрешил нам взять с собой одеяло и 2 маленьких подушечки. Немцы были разные, как любой народ.

В машине уже было 5 женщин. Нас привезли на какой-то огород, где заставили собирать брюкву и капусту. Я помню это смутно, так как была в ужасе, что нас с мамой куда-то увозят.

Хорошо, что этого всего не видела бабушка, она в тот момент ушла в деревню Рай к своей ученице-телеграфистке (она обучила профессии около 1000 человек). Тот сентябрь 43-го был очень жаркий, почему-то это запомнилось очень хорошо. А еще было очень обидно, что нас забрали именно в тот момент, когда наши войска были уже на подступах к Смоленску, мы уже слышали канонаду и ждали освобождения…

Нас отвезли вначале в Оршу, там недалеко от вокзала был небольшой лагерь. Но советские войска стремительно наступали, и нас перевезли под Минск – тоже лагерь, бараки, тяжелая работа, голод. После этого повезли уже на Германию.

Удивительная история произошла, когда мы четыре дня стояли в тупике под Вильнюсом. Взрослых из вагонов не выпускали, а дети выносили параши, ходили за водой и за баландой. Дело в том, что из Вильнюса (тогда из Вильно) был мой отец, который умер от скоротечной горловой чахотки, когда мне было чуть больше года. Родственники отца так и жили в Литве, которая стала буржуазной республикой, поэтому связь с ними прервалась. Когда в 40-ом году Литва снова присоединилась к СССР, нам пришло письмо от бабушки, матери отца и всех родственников. Мама прочла, выучила адрес, а письмо сожгла. Ведь брата отца расстреляли в 37-ом, да и по другим соображениям хранить письмо, и поддерживать связь с родственниками из бывшей буржуазной республики было опасно. И вот, когда мы стояли в Вильнюсе, мать сообщила мне адрес родственников, и я, отправившись за водой, пустилась в поиски. Мне повезло, нужная улица шла вдоль железной дороги, и, несмотря на то, что она была почти вся разбита, дом, который я искала, стоял целехонький! Поднявшись на второй этаж и постучав в первую попавшуюся квартиру, я назвала нужную фамилию. Это оказалась та самая квартира! Так я впервые увидела свою тетю, бабушку по отцу, они стали обнимать меня, кричать… Потом накормили, собрали узелок с едой, а так же все имеющиеся у них на тот момент драгоценности и деньги, и пошли к составу, пытаться выкупать меня и маму. Конвоир ничего не взял, сказал: «Девочку берите, женщину я не могу вам отдать. Даже если я скажу, что она умерла – смерть должна быть засвидетельствована, даже трупы я должен сдать под расписку». Все, конечно, стали уговаривать меня остаться в Вильно, но я не могла бросить мать – мне было уже около 15-ти лет, я все понимала. Так что пришлось попрощаться с вновь обретенными родственниками и ехать дальше.

Через Польшу и Восточную Пруссию нас повезли на Берлин. Ехали долго, с пересадками, однажды 3 месяца жили в бараке одного лагеря, покидая который, немецкие солдаты захотели нас сфотографировать. Мы плакали, не понимали, чего от нас хотят, потом всем раздали карточки. Так и осталась эта мрачная фотография с вымученными улыбками.

Однажды, нам с мамой очень повезло: отправили работать на колбасную фабрику. Работники фабрики, когда узнали, откуда мы, собрали пакет с обрезками, конечно, нам пришлось разделить это на всю нашу партию, но это был настоящий праздник!

Когда нас везли через Берлин, дышать было нечем – гарь и запах горелых костей и плоти приводили просто в ужас. Тогда уже англичане бомбили немецкую столицу безудержно…

Наконец, нас привезли в железнодорожный рабочий лагерь Дабендорф в 2 км. от города Цоссен. Лагерь был огромный: 4 ряда проволоки, вышки с часовыми. Ночью выпускали собак.

В бараке было 10 блоков. В каждом по 20 человек. Дружить там было особо некогда – работали, а потом валились замертво. Хотя я подружилась с девочкой Тосей, старались держаться вместе.

Ходили в полосатых платьях-халатах, только полоски были поменьше, зигзагом, сзади был пришит номер.

Обращались с нами так: «работай-работай-работай». Некоторые падали замертво прямо во время работы, которая была каторжной в полном смысле слова: делали железнодорожную насыпь, грузили гравий, песок…

Кормили хлебом с опилками и баландой из свеклы или брюквы, ужина не было вовсе.

Если кто-то из нас заболевал – его увозили, и больше он не возвращался. Это было страшно – заболеть в лагере.  Однажды я заболела ангиной, мы очень перепугались, я лежала с большой температурой, и спас меня тогда, как ни странно, «власовец». Их барак стоял неподалеку от нашего лагеря, и им разрешалось ходить и общаться с нами в целях, так сказать, агитации. Но агитации особой там не было, однако, увидев мою ситуацию, «власовец» посоветовал держать все в секрете, принес мне теплого молока, оранжевые таблетки стрептоцида, и я быстро выздоровела. Это меня спасло. Хотя я даже не помню его имени.

Освобождение: «Девушки, женщины, ну что же вы плачете, мы ведь вас освободили, я вам такие песни играю – танцуйте, пойте!»

Наш лагерь освобождали уже последним 22 апреля 1945 года. Освобождали наши войска. Американцы не дошли до нас всего 15 км.

Перед самым освобождением собрали всех девчонок до 16 лет, конвоиров, посадили в два небольших вагончика, прицепили какой-то мотовозик, и отправили в неизвестном направлении. Наши мамы плакали и кричали нам вслед из-за колючей проволоки. Я слышала голос своей мамы: «Верочка, запомни, если останемся живы, встретимся в Смоленске на Краснофлотской улице!» К вечеру нас довезли до какого-то места, где узкоколейка была повреждена бомбежкой. Ехать дальше было невозможно. Конвойные стали совещаться. В этот момент снова начался налет, нас вывели в лесок, приказали ложиться в окопы.

И вот бомбежка прекратилась, все затихло – мы лежим, ждем – а за нами никто не приходит. Мы осмелели. Стали осматриваться: а конвоиров наших нет – «смылись»! Вагончики лежат на боку. Младшие заплакали, а те, кто постарше, начали думать, что делать дальше. Я сообразила, что дорога, по которой нас везли – узкоколейка, значит, надо по ней возвращаться обратно в лагерь, к мамам. И все мы, друг за другом пошли.

Нас было около 30 человек. Наступила тихая лунная ночь. Не было ни обстрелов, ни налетов, Бог пожалел нас, детей. За ночь мы выбились из сил, особенно младшие, но останавливаться боялись – вдруг налет или еще какая напасть. Больше всего мучила жажда.

Когда рассвело – мы увидели немецкий хутор и пошли узнавать – не дадут ли попить. Из дома вышла старенькая полная немка, мы на плохом немецком стали объяснять, как сюда попали, и попросили попить. Немка разохалась, сообщила, что еще 7 км. идти до лагеря, потом вынесла бидон молока, две буханки хлеба и все приговаривала, чтобы мы не торопились, ели медленно. Наши малыши, поев, сразу уснули. Мы начали их тормошить, но немка, приговаривая «маленькие», просила нас дать им поспать. Добрая попалась фрау.

Чуть позже мы разбудили малышей и пошли опять. Идти пришлось медленно – все уставшие, много маленьких. К вечеру мы, наконец, добрались до лагеря: ворота открыты, никого нет, бараки пустые. Дети снова заревели в голос. На этот рев из подвала-бомбоубежища начали вылезать наши мамы – оказывается, пленные женщины спустились в туда во время бомбежек. Мамы хотели нас накормить остатками овощей на кухне, но мы уже не могли есть – только спать. А моя мать вообще сразу упала в обморок, как меня увидела.

Сколько мы проспали – не знаю, но когда стали просыпаться, услышали гул и стук, нам показалось – опять бомбят. И вдруг я поняла – это не бомбежка! Ведь земля больше не содрогалась! Я осторожно выглянула – на улице белый день, солнце яркое, в центре лагеря стоит танк с красной звездой и надписью: «За Родину!», а другие два танка «утюжат» колючую проволоку!

Что тут началось! Все мы высыпали из подвала, стали этот танк обнимать, целовать, гладить. Танкист, увидев нас, нырнул в люк, вылез уже с аккордеоном и стал играть нам песни военных лет: «Огонек», «Темная ночь» и другие… А мы ревем… Он остановился и говорит: «Девушки, женщины, ну что же вы плачете, мы ведь вас освободили, я вам такие песни играю – танцуйте, пойте!» А мы плакали от счастья, от того, что видим русских солдат, и от того, что впервые слышим эти песни!

Потом танкист стал нам объяснять, что по соседним хуторам, деревням, лесочкам прячутся остатки 11 немецких дивизий, поэтому из лагеря выходить очень опасно, надо ждать,  пока придет спец. часть.

За танкистами приехали две полевых кухни, и мы впервые за очень долгое время ели русскую кашу с тушенкой! Это было огромное счастье – освобождение!

В конце июля 1945 года мы вернулись в Смоленск. С разрушенного вокзала хорошо была видна наша родная Большая Краснофлотская, вернее, было видно, что она выжжена дотла. К счастью, тут же на вокзале, мы встретили знакомую, которая сообщила, что наша бабушка живет около тюрьмы в единственном уцелевшем трехэтажном доме…

После войны.

Почти сразу же Вера поступила в ФЗО при льнокомбинате и проработала на этом предприятии 45 лет. Также Вера Ивановна работала и на стройке, восстанавливая разрушенный город. Была активным «бойцом» народной дружины, однажды самостоятельно поймала вора, сев на него «верхом»…

Сейчас Вера Ивановна, ветеран труда, председатель организации бывших малолетних узников фашистских концлагерей Ленинского района, живет в небольшой комнатке в коммуналке с любимой кошкой, часто выступает в подшефной школе №28 на уроках мужества, опекает тех бывших узников, которым требуется помощь, а главное, не унывает и может преподнести урок оптимизма, доброты и мудрости всем, кто приходит послушать рассказ о ее удивительной жизни.